Неточные совпадения
Так и быть,
письмо отложу до
следующей почты, а план набросаю завтра.
Следующая часть
письма была написана по-французски, связным и неровным почерком, на другом клочке бумаги. Я перевожу его слово в слово...
В этом
письме была вложена французская записочка Мими
следующего содержания...
И Алексей Александрович согласился, и графиня Лидия Ивановна написала
следующее французское
письмо...
Графиня Лидия Ивановна долго не могла сесть, чтобы прочесть
письмо. У ней от волнения сделался припадок одышки, которой она была подвержена. Когда она успокоилась, она прочла
следующее французское
письмо.
На
следующий день, рано поутру, Анна Сергеевна велела позвать Базарова к себе в кабинет и с принужденным смехом подала ему сложенный листок почтовой бумаги. Это было
письмо от Аркадия: он в нем просил руки ее сестры.
В течение первых трех лет разлуки Андрюша писал довольно часто, прилагал иногда к
письмам рисунки. Г-н Беневоленский изредка прибавлял также несколько слов от себя, большей частью одобрительных; потом
письма реже стали, реже, наконец совсем прекратились. Целый год безмолвствовал племянник; Татьяна Борисовна начинала уже беспокоиться, как вдруг получила записочку
следующего содержания...
Содержание
письма было
следующее...
Тут он вынул из кармана
письмо, и я прочел
следующее...
На другой день первый вопрос его был: здесь ли Андрей Гаврилович? Вместо ответа ему подали
письмо, сложенное треугольником; Кирила Петрович приказал своему писарю читать его вслух и услышал
следующее...
Однажды вечером, когда несколько офицеров сидели у него, развалившись по диванам и куря из его янтарей, Гриша, его камердинер, подал ему
письмо, коего надпись и печать тотчас поразили молодого человека. Он поспешно его распечатал и прочел
следующее...
Он сам чувствовал всю важность этого вопроса и в
письме к"известному другу"(не скрывается ли под этим именем Сперанский?)
следующим образом описывает свои колебания по этому случаю.
Письмо было
следующего содержания: «Роковая Катя!
Он порисовал еще с полчаса Крицкую, потом назначил
следующий сеанс через день и предался с прежним жаром неотвязному вопросу все об одном: от кого
письмо? Узнать и уехать — вот все, чего он добивался. Тут хуже всего тайна: от нее вся боль!
В
следующей комнате огромная коллекция редчайших икон, начиная с икон строгановского
письма, кончая иконами, уцелевшими чуть не со времен гонения на христиан.
Следующие 3 дня провели за починкой обуви. Прежде всего я позаботился доставить продовольствие Н.А. Пальчевскому, который собирал растения в окрестностях бухты Терней. На наше счастье, в устье Тютихе мы застали большую парусную лодку, которая шла на север. Дерсу уговорил хозяина ее, маньчжура Хэй Бат-су [Хэй-ба-тоу — черный лодочник.], зайти в бухту Терней и передать Н.А. Пальчевскому
письма и 2 ящика с грузом.
Следующие 3 дня, 28–30 сентября, я просидел дома, вычерчивал маршруты, делал записи в путевых дневниках и писал
письма. Казаки убили изюбра и сушили мясо, а Бочкарев готовил зимнюю обувь. Я не хотел отрывать их от дела и не брал с собой в экскурсию по окрестностям.
Это было варварство, и я написал второе
письмо к графу Апраксину, прося меня немедленно отправить, говоря, что я на
следующей станции могу найти приют. Граф изволили почивать, и
письмо осталось до утра. Нечего было делать; я снял мокрое платье и лег на столе почтовой конторы, завернувшись в шинель «старшого», вместо подушки я взял толстую книгу и положил на нее немного белья.
Что касается до споров наших, их сам Грановский окончил, он заключил
следующими словами
письмо ко мне из Москвы в Женеву 25 августа 1849 года. С благочестием и гордостию повторяю я их...
Эти вопросы были легки, но не были вопросы. В захваченных бумагах и
письмах мнения были высказаны довольно просто; вопросы, собственно, могли относиться к вещественному факту: писал ли человек или нет такие строки. Комиссия сочла нужным прибавлять к каждой выписанной фразе: «Как вы объясняете
следующее место вашего
письма?»
К концу вечера магистр в синих очках, побранивши Кольцова за то, что он оставил народный костюм, вдруг стал говорить о знаменитом «
Письме» Чаадаева и заключил пошлую речь, сказанную тем докторальным тоном, который сам по себе вызывает на насмешку,
следующими словами...
Это была борьба за личность, и это очень русская проблема, которая с такой остротой была выражена в
письме Белинского к Боткину, о чем речь будет в
следующей главе.
Барыня эта, конечно, много и горячо будет всем рассказывать о корыстолюбии наших врачей. И удивительно, с какою уверенностью в своей правоте распространяют свои рассказы подобные люди и с каким сочувствием встречает общество эти рассказы. В № 248 «Рижского вестника» за 1894 год было помещено
письмо в редакцию
следующего содержания...
Оба
письма он отправил в
следующее же утро.
И вот, наконец, открытое
письмо от Диодора Ивановича. Пришло оно во вторник: «Взяли „Вечерние досуги“. В это воскресение, самое большее — в
следующее, появится в газетных киосках. Увы, я заболел инфлюэнцей, не встаю с постели. Отыщите сами. Ваш Д. Миртов».
Вечером Вязмитинов писал очень длинное
письмо, в котором, между прочим, было
следующее место...
— Слушайте, Бахарева, что я написала, — сказала она, вставши, и прочла вслух
следующее: «Мы живем самостоятельною жизнью и, к великому скандалу всех маменек и папенек, набираем себе знакомых порядочных людей. Мы знаем, что их немного, но мы надеемся сформировать настоящее общество. Мы войдем в сношения с Красиным, который живет в Петербурге и о котором вы знаете: он даст нам
письма. Метя на вас только как на порядочного человека, мы предлагаем быть у нас в Богородицком, с того угла в доме Шуркина». Хорошо?
У Александра опустились руки. Он молча, как человек, оглушенный неожиданным ударом, глядел мутными глазами прямо в стену. Петр Иваныч взял у него
письмо и прочитал в P.S.
следующее: «Если вам непременно хочется поместить эту повесть в наш журнал — пожалуй, для вас, в летние месяцы, когда мало читают, я помещу, но о вознаграждении и думать нельзя».
Он не спросил только ничего о той фразе
письма, которым Николай Леопольдович извещал его о намерении перенести свою адвокатскую деятельность в Петербург, а эта фраза была
следующая: «одной из причин, побуждающих меня принять это решение, да пожалуй и главной, служить весьма и весьма шаткое положение ваших дел».
Резолюция на этом
письме, написанная рукою князя, была
следующая...
По возвращении в гостиницу, Николая Леопольдовича ожидал новый сюрприз. Не успел он войти в номер, как служащий в коридоре лакей подал ему
письмо, на конверте которого был бланк редакции «петуховской газеты». Гиршфельд разорвал конверт и прочел
письмо следующего содержания, написанное тоже на редакционном бланке.
Адрес был написан рукою Шатова. Сердце Маргариты Дмитриевны сжалось. Она распечатала
письмо и прочла
следующее...
… Одно
письмо было с дороги, другое из Женевы. Оно оканчивалось
следующими строками: «Эта встреча, любезная маменька, этот разговор потрясли меня, — и я, как уже писал вначале, решился возвратиться и начать службу по выборам. Завтра я еду отсюда, пробуду с месяц на берегах Рейна, оттуда — прямо в Тауроген, не останавливаясь… Германия мне страшно надоела. В Петербурге, в Москве я только повидаюсь с знакомыми и тотчас к вам, милая матушка, к вам в Белое Поле».
В
следующие затем дни к Марфиным многие приезжали, а в том числе и m-me Тулузова; но они никого не принимали, за исключением одного Углакова, привезшего Егору Егорычу
письмо от отца, в котором тот, извиняясь, что по болезни сам не может навестить друга, убедительно просил Марфина взять к себе сына в качестве ординарца для исполнения поручений по разным хлопотам, могущим встретиться при настоящем их семейном горе.
Пока происходила эта беседа, к Егору Егорычу одна из богаделенок Екатерины Филипповны принесла
письмо от Пилецкого, которое тот нетерпеливо стал читать.
Письмо Мартына Степаныча было
следующее...
Следующее затем утро Егор Егорыч употребил на то, чтобы купить для Сусанны книг, изготовить ей
письмо и самолично отправить все это на почту. Написал он ей довольно коротко...
На
следующей неделе Марфины получили еще
письмо, уже из Москвы, от Аггея Никитича Зверева, которое очень порадовало Егора Егорыча. Не было никакого сомнения, что Аггей Никитич долго сочинял свое послание и весьма тщательно переписал его своим красивым почерком. Оно у него вышло несколько витиевато, и витиевато не в хорошем значении этого слова; орфография у майора местами тоже хромала. Аггей Никитич писал...
— Я пришел к вам, отец Василий, дабы признаться, что я, по поводу вашей истории русского масонства, обещая для вас журавля в небе, не дал даже синицы в руки; но теперь, кажется, изловил ее отчасти, и случилось это
следующим образом: ехав из Москвы сюда, я был у преосвященного Евгения и, рассказав ему о вашем положении, в коем вы очутились после варварского поступка с вами цензуры, узнал от него, что преосвященный — товарищ ваш по академии, и, как результат всего этого, сегодня получил от владыки
письмо, которое не угодно ли будет вам прочесть.
Он вынул из кармана и подал мне
письмо, в котором я прочитал
следующее...
Того же 13 числа государь подписал приготовленное Сперанским по его приказанию и мыслям
письмо к цесаревичу,
следующего содержания...
В
следующем за этим рапортом вторичном
письме Настасья Федоровна, касаясь этого вопроса, не без гордости писала: «Недаром я, батюшка, ваше сиятельство, вас против него упреждала, чуяло мое вещун-сердце, что хотя тихоня он был, царство ему небесное, а вор».
Зарудин начинал читать эти
письма. В первом
письме граф Алексей Андреевич писал
следующее...
Письмо оканчивалось
следующими словами...
Вся ночь прошла в составлении и в приготовлении этих важных
писем и только с пяти часов
следующего утра цесаревич мог дать себе несколько отдыха.
На другой день было написано государем
письмо к Наполеону
следующего содержания...
Потом она вспомнила о
письме и развернула его. Она прочитала
следующие строки, написанные мелко, великолепно-каллиграфическим почерком...
В конверте лежало
письмо, —
письмо странное, анонимное, адресованное к Лембке и вчера только им полученное. Петр Степанович, к крайней досаде своей, прочел
следующее...
— Когда вы в
следующий раз придете ко мне, я вам дам
письмо к вам.
Из последующих
писем, может быть, небезынтересны два
следующие. Первое — из Германии, в ноябре 1906 г.
В
следующей книжке «Русского богатства» Михайловский перепечатал
письмо в «Русские ведомости» и, кроме того, содержание его развил в целую статью под тем же заглавием: «Мой промах».